Красота и Здоровье
Лучшие статьи
Загрузка...
Загрузка...
загрузка...
13.04.16

Горе от ума (Петр Ильин) / Стихи.ру


Александру Сергеевичу Грибоедову.

Явление 1

Гостиная, в ней большие часы, справа дверь в спальню Софии, откудова слышно фортопияно с флейтою, которые потом умолкают. Лизанька среди комнаты спит, свесившись с кресел. Утро, чуть день брезжится.

Не странно ли, что любовники до утра музицируют? – Пушкин, не поняв Грибоедова, писал о Софье: “не то блядь, не то московская кузина”. Многие не могли Грибоедову простить такой двусмысленности. Лишь спустя полвека Софью реабилитировал Гончаров. Она, мол, являет “общие черты ее круга”. Как вариант – “сентиментальность, искание идеала в любви”. “Женщины учились только воображать и чувствовать… Житейскую мудрость почерпали они из романов, повестей…”. И если гувернантка “редких правил”, то могла и ограничить круг чтения. Тогда не странна соблазнённость возвышенной мечтательницы Софьи качествами Молчалина как одухотворенного рыцаря. Вон – и играть на флейте умеет. Как в рыцарской легенде о Тристане и Изольде. Тристан давал же уроки музыки принцессе Изольде. И есть же такая редакция легенды, где верный слову, данному своему сюзерену, королю Марку, для которого предназначена Изольда, Тристан спит в лесу рядом с нею, а между ними – меч.

Что “Тристан и Изольда” все же о плотской любви… Так начиналось-то там невинно. Вот и у Грибоедова перед нами – начало пьесы. И оно, по сути, невинно. Хоть на вид (если забыть о музыке) – ой-ё-ёй…

Лизанька

(вдруг просыпается, встает с кресел, оглядывается)

 

Светает!.. Ах! как скоро ночь минула!

 

Вчера просилась спать — отказ.

“Ждем друга”. — Нужен глаз да глаз,

 

Не спи, покудова не скатишься со стула.

 

Теперь вот только что вздремнула,

Уж день!.. сказать им...

Светает!.. Ах! как скоро ночь минула!

Вчера просилась спать — отказ.

“Ждем друга”. — Нужен глаз да глаз,

Не спи, покудова не скатишься со стула.

Теперь вот только что вздремнула,

Уж день!.. сказать им...

(Стучится к Софии.)

 

Господа,

 

Эй! Софья Павловна, беда.

Зашла беседа ваша за´ ночь.

Вы глухи? — Алексей Степаныч!

 

Сударыня!... — И страх их не берет!

Господа,

Эй! Софья Павловна, беда.

Зашла беседа ваша за´ ночь.

Вы глухи? — Алексей Степаныч!

Сударыня!... — И страх их не берет!

(Отходит от дверей.)

 

Ну, гость неприглашенный,

Быть может, батюшка войдет!

 

Прошу служить у барышни влюбленной!

Ну, гость неприглашенный,

Быть может, батюшка войдет!

Прошу служить у барышни влюбленной!

(Опять к дверям.)

 

Да расходитесь. Утро. — Что-с?

Да расходитесь. Утро. — Что-с?

Голос Софии

Лизанька

София

(из своей комнаты)

Лизанька

 

Седьмой, осьмой, девятый.

Седьмой, осьмой, девятый.

София

(оттуда же)

Лизанька

(прочь от дверей)

 

Ах! амур проклятый!

 

И слышат, не хотят понять,

Ну что бы ставни им отнять?

 

Переведу часы, хоть знаю: будет гонка,

 

Заставлю их играть.

Ах! амур проклятый!

И слышат, не хотят понять,

Ну что бы ставни им отнять?

Переведу часы, хоть знаю: будет гонка,

В трибуне московских салонов живут черты Гамлета, который противопоставляет свою неумолкающую критику, свою неугомонную и пытливую думу пошлой непосредственности окружающего мира. Чацкий тоже, как и тоскующий датский принц, должен был сбросить со своих разочарованных глаз пелену мечтаний и увидел жизнь во всей ее низменности и лжи. И Гамлета только потому не ославили безумным, как его русского преемника, что он сам успел и сумел надеть на себя личину сумасшествия. В этой участи ума слыть безумием есть нечто роковое. Об этом на русском языке мог бы многое рассказать Чаадаев...

Правда, в противоположность шекспировскому герою, Чацкий в своем размышлении, в своем осуждении не достигает философской высоты: его мысль летает гораздо ниже, и он, конечно, критик не бытия, а быта, не мира, а только его отдельного, маленького уголка. Но не потому ли именно он и не уходит всецело в тоску, не ограничивается одним бесплодным сарказмом отрицания? Нам известны его положительные требования от жизни, его слово звучит как дело, он борется, и в этой борьбе он напоминает того, кто Гамлету противоположен: в этой борьбе его постигает грустная и смешная участь Дон Кихота. Он щедро тратит свою энергию и энтузиазм, беспечно расточает ценный бисер своих мыслей и речей, и в неестественном цвете раздражения мелкое и второстепенное принимает для него преувеличенные размеры: точно на великанов, обрушивается он на такие ветряные мельницы, как "смешные, бритые, седые подбородки" или фрак, в котором видит даже нечто противное рассудку и стихиям... Но все эти увлечения, вносящие долю комизма в серьезный облик Чацкого, показывают только, что перед нами - живая человеческая личность, а не ходячий ум или воплощенная идея. Чацкий привлекает всею своей пылкой натурой, - не только своим умом, но, как это странно ни звучит, и своими "глупостями", необычайностью своего поведения и словесных выходок. Ибо они - плод его кипучей и напряженной души. В противоположность ему, спокойный, умеренный и аккуратный Молчалин не сделает никакой нелепости; практически рассудительный, своим молчанием он обеспечил себя от смешного и прекрасно держится в обществе. Правда, он потерпел неудачу и должен был уйти из фамусовского дома; но это произошло только потому, что он не предвидел случайности подслушанного разговора, и это произошло тогда, когда он дал волю своему, хотя и мелкому, увлечению Лизой. На гладкой дороге своей карьеры Молчалин встретил временную помеху оттого, что не связал своего чувства, что он проговорился, и это будет для него уроком. Теперь уж он никогда не сломит "безмолвия печати". Он еще глубже поймет, как опасно прерывать молчание, проявлять свое чувство, и подобно тому как пожар много способствовал украшению Москвы, так ночное происшествие в фамусовских сенях сослужит хорошую службу Молчалину, даст новый аргумент в пользу его бессловесного мировоззрения, и Молчалин не пропадет.

От этой сдержанности и благоразумия, к счастью, свободен Чацкий. У него сильный и пылкий темперамент, в нем играют возбужденные нервы, его насмешливость не холодна и безучастна, и, когда он жжет других своим укоризненным словом, он горит и сам. Он - не только взыскательный, но и огорченный. То умное, что проповедует Чацкий, могло бы быть облечено и в иную натуру, в иную психологическую форму; Грибоедов избрал из этих форм самую жизненную и светлую и тем стяжал себе высокую художественную заслугу. Пусть он назвал свое произведение "Горе от ума", но он не смотрел на жизнь, как, например, Эразм Роттердамский, который все дурное в этом мире считал порождением одной только глупости и сам накопил несравненно больше "ума холодных наблюдений", чем "сердца горестных замет". Ум Чацкого - это гораздо больше, чем одна только рассудочная сила: это - вся натура, вся цельная благородная личность. Если бы он был только умный, то, может быть, никакого живого горя и не испытал бы: он страдает не от одного ума, но и от сердца, от чувства. И вот почему он не может молчать даже перед такой неблагодарной аудиторией, как Фамусов и его присные; вот почему он не может быть равнодушен к чужой косности, и слово, которое у него клокочет в груди, неудержимо стремится на уста, изливаясь жгучим потоком.

Наряду с типичными чертами протестующего гражданина Грибоедов вдохнул в Чацкого еще искру яркой индивидуальности, удивительного своеобразия, и это так примечательно, что, фигура литературная, создание творческой фантазии, Чацкий тем не менее похож на некоторых живых людей русской действительности. Литература и жизнь сошлись. Гончаров указывает на его сходство с Герценом и, особенно, с Белинским. У Белинского - "те же мотивы, и тот же тон, и так же он умер, уничтоженный мильоном терзаний, убитый лихорадкой ожидания и не дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь уже не грезы больше".

грибоедов горе от ума содержание

Дочь Фамусова признается Лизе в своих чувствах к Молчалину. Ради любви она готова отречься от своего доброго имени и пойти поперек общественного мнения. Лиза категорически против чувств Софьи и напоминает ей о существовании Чацкого, в которого та была когда-то влюблена, но теперь и слышать о нем не желает. Такими представил молодых девушек своей эпохи в "Горе от ума" Грибоедов. Краткое содержание повести передает настроение времени, в котором было принято действовать по велению сердца, а не разума.

Чацкий неспособен отнестись к нему и его
«талантам» всерьез. А между тем, это «жалчайшее
созданье» не так уж ничтожно. За время отсутствия
Чацкого Молчалин занял его место в сердце Софьи,
именно он – счастливый соперник главного героя.
И это только начало. Личное поражение Чацкого не
исчерпывает его будущей драмы. Брошенные им
слова «Молчалины блаженствуют на свете!»
оказываются пророческими.

Ум, хитрость, изворотливость Молчалина, умение
найти «ключ» к каждому влиятельному человеку,
абсолютная беспринципность – вот определяющие
качества этого героя. Качества, делающие его
антигероем пьесы, главным противником Чацкого.
Его жизненные установки, убеждения, вся система
нравственных ценностей противостоит моральному
кодексу, идеям и идеалам Чацкого. И в этом
Молчалин не отличается от всего фамусовского
общества. Его отличает иное: сила.

В своих оценках гражданского долга, службы,
армии, крепостничества, образования и
воспитания, авторитетов прошлого, патриотизма и
подражания иностранным образцам Чацкий
выступает, в сущности, лишь против одного:
подмены действительного содержания таких
понятий, как Отечество, долг, патриотизм, героизм,
нравственный идеал, свободная мысль и слово,
искусство, любовь их жалкой имитацией. Он против
всех возможных форм обезличивания человека:
крепостным рабством, «мундиром», чужестранной
модой, устаревшими понятиями «времен очаковских
и покоренья Крыма», «покорностью и страхом».

2.4. Сплетня о сумасшествии

Гости еще только собираются, а Чацкий уже
задыхается среди них. Оказавшись рядом с Софьей,
Чацкий сообщает о новых низких качествах ее
избранника Молчалина и уходит «в ту комнату»,
потому что нет больше сил сдерживать себя.

Софья, еще раз обиженная за Молчалина, наносит
Чацкому самый страшный удар: «Он не в своем уме».
Эти слова мгновенно становятся не просто
достоянием фамусовского общества, Фамусов и его
гости сразу поверили слуху, потому что были
подготовлены к этому. Софья пускает слух
осторожно, сознательно, с целью сделать Чацкого
посмешищем, отомстить ему за высокомерие,
колкости по отношению к окружающим (в том числе к
Молчалину), ведь он, по её мнению, «не человек,
змея!». Запуская слух о Чацком, она отлично
представляет реакцию общества на него, учитывая
общественное настроение. Чацкий отторгается
обществом как нечто чуждое, непонятное, не
сливающееся с ним. Злорадство, с каким
обсуждается новость, - показатель общественного
настроения, благодаря слуху раскрывается
нравственная коллизия пьесы. Грибоедов
мастерски живописует сам процесс – скоротечный,
нарастающий, лавинообразный, принимающий
конкретные формы: первый, кому Софья сообщает о
сумасшествии Чацкого, - некий Г.N.; тот передаёт
новость столь же безликому Г.Д.; последний –
известному болтуну Загорецкому. В отличие от Г.N.
и Г.Д., воспринявших весть с некоторым сомнением,
Загорецкий, ни на секунду не засомневавшись,
сразу же заявляет:

А! Знаю, помню, слышал,

Как мне не знать, примерный случай вышел;

Явление 3

Чацкий не может поверить в выбор Софьи: «Услужлив, скромненький, в лице румянец есть. / Вот он на цыпочках и не богат словами». Появляется Молчалин, между ним и Чацким завязывается разговор. Молчалин говорит о своих главных «талантах»: «Умеренность и аккуратность», о планах: «И награжденья брать и весело пожить», о жизненных установках: «В мои лета не должно сметь / Свое суждение иметь», «Ведь надобно ж зависеть от других». Чацкий убеждается в том, что Софья посмеялась над ним — она не может любить человека «с такими чувствами, с такой душою».

Явление 6

Вечер, съезжаются гости. Выясняется, что Чацкий знаком с Платоном Михайлычем, мужем молодой дамы, Натальи Дмитриевны. В разговоре жена не дает сказать мужу ни слова, все только жалуется на его слабое здоровье; она полностью полчинила бывшего офицера своим прихотям. Чацкий удивлен переменами в своем старом друге, а тот сетует: «Теперь, брат, я не тот».

Явления 7

Появляется чета Тугоуховских с шестью дочерьми. Наталья Дмитриевна принимается обсуждать с дамами наряды. Узнав, что Чацкий не женат, князь по совету княгини идет звать Чацкого на обед, но тут выясняется, что Чацкий не богат, и княгиня на весь зал кричит мужу, чтобы он вернулся.

Явление 9

Платон Михайлыч знакомит Чацкого с Загорецким: «человек он светский, / Отъявленный мошенник, плут». Загорецкий спокойно терпит оскорбительную рекомендацию.

“... та ипохондрия, которая выгнала меня из Грузии”... А что была за “ипохондрия”? “Отчего я туда пускаюсь что-то скрепя сердце? Увидишь, мне там несдобровать, надо мною носятся какие-то тяжелые пары Кюхельбекеровой атмосферы, те, которые его отовсюду выживали” (с. 518). Едет он, напомним, через Крым - в Грузию, к Ермолову. И что это за “пары Кюхелъбекеровой атмосферы”?

Названо имя - персонаж, без которого никак не обойтись “драме автора”. Ермолов!

Кюхельбекера Ермолов прогнал от себя. Выгнал с Кавказа... Что сыграло не последнюю роль в его судьбе. “Тяжелые пары”...

“Грибоедов <...> служил в продолжение довольно долгого времени при А. П. Ермолове, который любил его, как сына. Оценяя литературные дарования Грибоедова, но находя в нем недостаток способностей для служебной деятельности, вернее, слишком малое усердие к служебным делам, Ермолов давал ему продолжительные отпуска”[45]. Свидетель очень уважаемый - Денис Давыдов. (Кстати - двоюродный брат Ермолова.) “Грустно было нам всем разочароваться на счет этого даровитого писателя и отлично острого человека”... Давыдов рассказывает далее о том, как при смене командующих на Кавказе - “навлекшего на себя ненависть нового государя” Ермолова на генерала Паскевича - Грибоедов, “заглушив в своем сердце чувство признательности к своему благодетелю <...> терзаемый, по-видимому бесом честолюбия, изощрял ум и способности свои для того, чтобы более и более заслужить расположение Паскевича, который был ему двоюродным братом по жене”. Давыдов приводит даже фразу Грибоедова, кем-то переданную ему: “Я вечный злодей Ермолову”[46]...

Давыдова опровергает другой свидетель, тоже их общий сослуживец, В. Андреев... Его цитируют часто: “Напрасно бросает он тень на имя знаменитого Грибоедова в двоедушии и неблагодарности к Ермолову <...>у Ермолова Грибоедов составлял только роскошную oбстановку штаба, был умным и едким собеседником, что Ермолов любил, но никогда не был к нему близким человеком, как к Паскевичу”[47].

В письмах Грибоедова времен его службы под началом Ермолова множество не просто похвал, но панегириков “проконсулу Кавказа”. Известно, что Ермолов помог Грибоедову в момент ареста - предоставив ему возможность сжечь свои бумаги... (Правда, спасал ли Ермолов при этом только его - или еще себя, “роскошную обстановку” собственного штаба, - это неизвестно!) Говорят, он послал, вместе с фельдъегерем Уклонским, увозившим Грибоедова, письма в Петербург к высоким чинам с лучшими аттестациями арестанту... “На это, конечно, решился бы не всякий начальник. Но Ермолов решался и не на такие дела”[48], - комментирует Нечкина, но именно в контексте этого всего - письма из Крыма, написанные до всех событий, начинают играть особую роль...

Давыдовскую концепцию поведения Грибоедова по отношению к Ермолову фактически поддержал Эйдельман: “Ермолов при всех его благодеяниях - препятствие на пути грибоедовского честолюбия...” [49]

Правда, дальше историк оговаривается: “Мысль о том, что гениальному автору “Горя от ума” все дозволено и все прощается, не кажется заслуживающей внимания. Как и мысль, что ничего не прощается и никаких снисхождений... Да, в истории с Ермоловым Грибоедов несет нравственные потери и сам это понимает. Но через эти потери, он уверен, лежит путь к искуплению, к тому добру, которое растворит совершаемый грех...” (Эйдельман, с. 85). Это звучит весьма сомнительно как принцип - и сомнение не в пользу нашего героя.

Следует вспомнить, что книгу “Быть может за хребтом Кавказа” - где большая половина, в сущности, книга в книге, посвящена Грибоедову - Эйдельман писал не в лучшую свою пору. “Следствие пылких страстей и могучих обстоятельств”... Для всех, наверное, кто занимался историческими проблемами в попытках понять “наш XIX век”, - Эйдельман был учителем в прямом смысле - даже если был моложе! И учиться у него следовало прежде всего - изумительному чутью исторической психологии (если этому вообще можно научиться). По всему по этому в 1990-м году невозможно было позволить себе вступить в полемику с книгой, где в конце предисловия шел “Postscriptum”: “Когда читатель развернет эту книгу, о Натане Эйдельмане будут говорить уже в прошедшем времени...”

И если я позволяю себе сегодня этот спор - то потому, что никогда не смогу - об Эйдельмане и о сделанном им - “говорить в прошедшем времени”!

В основу концепции грибоедовской личности и судьбы было положено историком в этой книге странное “двойничество” - почти тождество: Грибоедов = Ермолов. И как всегда, когда мысль, внешне удачная, увлекает исследователя и начинает вести его за собой даже вопреки фактам, - получается, как в шахматной партии: “потеря качества при выигрыше темпа”.

Поводом к такому сближению явилось высказывание Грибоедова, приводимое С. Бегичевым - ближайшим другом Грибоедова (цитируем пока по Эйдельману):

“Однажды он сказал мне, что ему давно приходит мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование; я улыбнулся и отвечал: “Бред поэта, любезный друг!” - “Ты смеешься, - сказал он, - но ты не имеешь понятия о восприимчивости и пламенном воображении азиатцев! Магомет успел, отчего же я не успею?” И тут заговорил он таким языком, что я начинал верить возможности осуществить эту мысль” (Эйдельман, с. 47-48).

Разумеется, историк такого класса, как Эйдельман, - знает не хуже нас с вами, что мемуарная цитата - это не совсем цитата: она не записана тотчас слово в слово. И чего любой меморий совсем уж не сохраняет для нас - это контекста высказывания.

Итак... Грибоедов хотел “явиться в Персию пророком”. А Ермолов во время своего посольства в Персию “пугал” персиян тем, что чрез пращура своего Арслана - является прямым потомком Чингисхана. Персы поверили. (Даже его двоюродный брат - Денис Давыдов поминал иногда это родство.) Сходство?..

Грибоедов выводит из Персии колонну бывших русских пленных и дезертиров (1819) - вопреки сопротивлению персидских властей, он убедил этих людей, что родина ждет их (кстати, что дальше было с этими людьми - неизвестно! И, может, это была роковая ошибка для судьбы этих людей - тоже неизвестно.) Он записывает в путевом дневнике: “Разнообразные группы моего племени, я Авраам”... (Эйдельман, с. 418). (Кюхельбекер говорил, если помните, о пристрастии его к библейским текстам!) Грибоедов цитирует в письме к Катенину из арабского поэта аль-Мутанабби: “Шарульбело из кана ла садык” (Эйдельман, с. 471). (“Худшая из стран - та, где нету истинного друга”.)

Вывод Эйдельмана: “Вот каков Восток, каковы миражи трезвого, ХIХ столетия... Ермолов - Чингисхан, Грибоедов - Авраам, Магомет, Мутанабби” (Эйдельман, с. 51).

Конечно, Мутанабби в данном случае - совсем уж ни при чем, он только цитата, которую привел Грибоедов. (“Мы не ведаем, много ли знал о нем Грибоедов”, - пишет сам Эйдельман.) Но вот он уже и “соавтор” Грибоедова - по мнению историка. Перед этим, в подглавке с названием “А. П. и А. С. ” - то есть “Алексей Петрович и Александр Сергеевич” - читаем:

“Итак, сравнение двух героев. Сначала - то, что на поверхности.

Оба, разумеется, умны, великолепно образованы, начитанны; оба поклоняются поэзии, прекрасные стилисты <...> Оба политики, дипломаты. Оба темпераментны, энергичны. Обоих любят женщины. Оба знаменитые острословы...” (Эйдельман, с. 51).

Честно говоря, таким способом можно сравнить кого угодно и с кем угодно. Почему это скажем - не “Ермолов и Тютчев”? Или не “Грибоедов и Тютчев”? (Тоже был дипломат, между прочим, и острослов - а как нравился женщинам! И тоже не страдал отсутствием стиля!) И даже Пушкина можно приплести - как-никак, часть жизни числился по Коллегии иностранных дел!

Но это сравнение приводит к тому, что и прочие качества Ермолова как бы невольно осеняют и Грибоедова.

“Ермолов - деспот”, - пишет Эйдельман, - но, в условиях “двойничества”, - значит, и Грибоедов - деспот? “Сходство же судеб с Грибоедовым вовсе не мистика, а признак душевного сродства...” Историк приводит слова Ермолова - про его пребывание посланником в Персии: “Я действовал зверской рожей, огромной своей фигурою, которая производила ужасное действие...” Или про его методы ведения войны, когда он был “проконсулом Кавказа”: “Бунтующие селения были разорены и сожжены, сады и виноградники вырублены до корня, и через многие годы не придут изменники в первобытное состояние, нищета крайняя будет их казнию... (Эйдельман, с. 39, 51, 42).

И если притом уподобить одного другому... “Один в очках, другой без очков, один годится в отцы другому, один гениальный писатель, другой - профессиональный военный. И при этом по многим признакам - не просто подобны, но чуть ли не двойники...” (Эйдельман, с. 39).

Тогда о том, что Грибоедов - предатель Ермолова - можно сказать уже без обиняков:

““Двойники” не выдерживают взаимного отражения - один в другом. Их разделяет деятельность, жажда деятельности...” (Эйдельман, с. 83).

А все вместе - только из-за этой фразы - в мемуарах Бегичева: “...явиться в Персию пророком...” Первая грибоедовская глава книги Эйдельмана так и называется: “Явиться пророком”...

Но исследователь приводит слова Бегичева неполно - не совсем точно, обрывая начало мысли...

Бегичев писал:[/b]“Он был в полном смысле слова [b]христианином и однажды сказал мне, что ему давно входит в голову мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование...”[50] То есть “пророком” в христианском смысле. Явиться с миссией. Миссионером!.. А это - совсем другое дело! Значит, и дальше, все прочие слова - о Магомете, например, - меняют характер... (“Магомет успел, отчего же я не успею?”)

“Сначала то, что на поверхности”...

Часто цитируемый текст из воспоминаний актера M. Щепкина: “Я сказал в глаза Алексею Петровичу, - говорил Грибоедов, - вот что: зная ваши правила, ваш образ мыслей, приходишь в недоумение, потому что не знаешь, как согласить их с вашими действиями: на деле вы совершенный деспот. - Испытай прежде сам прелесть власти, - отвечал мне Ермолов, - а потом и осуждай[51].

Но осторожность по отношению к мемуарным цитатам - это закон и про нас писанный! “Люди не часы; кто всегда похож на себя и где найдется книга без противуречий” (Грибоедов, письмо к Бегичеву из станицы Екатериноградской от 7 декабря 1825-го - на самом пороге трагических событий декабря). В письме похвалы Ермолову сыплются, как из рога изобилия, но самое важное... “Чтобы больше не иовничать, пускаюсь в Чечню, Алексей Петрович не хотел, но я сам ему навязался. - Теперь это меня несколько занимает, борьба горной и лесной свободы с барабанным просвещеньем, действие конгревов, будем вешать и прощать, и плюем на историю...” (с. 525). Последняя часть фразы, без сомненья, по контексту - либо прямая цитата из Ермолова, либо грибоедовское резюме позиции Ермолова! Но в книге Эйдельмана об этом говорится уже так: “Оба находят, что “плюют на историю”, т.е. на сложившиеся, тысячелетние обычаи, нравы...” (Эйдельман, с. 62).

А вот почему “Алексей Петрович не хотел” - брать его с собой - это вопрос. Может, он ему мешал?.. Кстати, “конгревы” - это зажигательные артиллерийские снаряды!

О Денисе Давыдове Грибоедов пишет далее в письме куда лучше, чем Давыдов после писал о нем: “Давыдов во многом бы поправил ошибки самого Алексея Петровича, который притом не может быть сам повсюду. Эта краска рыцарства, какою судьба оттенила характер нашего приятеля, привязала бы к нему кабардинцев”. “Привязать к себе кабардинцев” - это несколько иная задача, чем “вешать и прощать, и плевать на историю”.

“Я теперь лично знаю многих князей и узденей. Двух при мне застрелили, других заключили в колодки, загнали сквозь строй; на одного я третьего дня набрел за рекою: висит и ветер его медленно качает”...

И в другом письме - ноябрьском, Кюхельбекеру (который еще на свободе):

“Дела здешние были довольно плохи, и теперь на горизонте едва проясняется, Кабарду Вельяминов усмирил, одним ударом свалил двух столпов вольного, благородного народа...” (опять-таки, другой стиль!) Идет длинный рассказ о гибели молодого кабардинского князя Джамбулата (Джамбота) - “храбрейшего из всех молодых князей, первого стрелка и наездника...”, который присоединился, в свое время, к походу закубанцев против русских...

“...мне так мешали, что не дали порядочно досказать этой кровавой сцены: вот уж месяц, как она происходила, но у меня из головы не выходит. Мне было жаль не тех, которые так славно пали, но старца отца. Впрочем, он остался неподвижен, и до сих пор не видно, чтобы смерть сына на него сильнее подействовала, чем на меня...” (с. 523-524).

И еще в письме декабрьском: “Но действовать страхом и щедротами можно только до времени; одно строжайшее правосудие мирит покоренные народы с знаменами победителей”. Это уже - программа действий политика. Притом явно расходящаяся с ермоловской...

А через год приходится признать: “С Алексеем Петровичем у меня род прохлаждения прежней дружбы” - и возникает вдруг нечто сугубо личное - и уже вовсе неожиданное - если вспомнить, что речь о Ермолове. (Вспомним снова характеристику, данную Эйдельманом: “Оба, разумеется, умны, великолепно образованы, начитанны; оба поклоняются поэзии...”)

“Кто нас уважает, певцов истинно вдохновенных, в том краю, где достоинство ценится в прямом содержании к числу орденов и крепостных рабов?

Все-таки Шереметев у нас затмил бы Омира, скот, но вельможа и крез.

Холод до костей проникает,

(с. 537).

Малопривычное для уха восточное: “Сардар” в комментарии расшифровывается просто: Ермолов!

Судя по этим текстам - “вешать и прощать, и плевать на историю” Грибоедов не мог. Похоже, в “борьбе горной и лесной свободы с барабанным просвещением” он и Ермолов стояли на достаточно разных позициях. Потому, когда пришел срок, - он слишком легко (так казалось со стороны) - расстался с Ермоловым. Возможно, он рассчитывал, что новый командующий Паскевич как-то уймет страсти... и обратит к покоренным народам лик той самой “строжайшей справедливости”. Наивность? Возможно. Во всяком случае, считать, что одна корысть и “бес честолюбия” вели его в отношениях и с Ермоловым, и с Паскевичем - это уж точно несправедливо!

“Тяжелые пары Кюхелъбекеровой атмосферы...”

3

По духу времени и вкусу

Я ненавидел слово “раб”,

Меня позвали в Главный штаб

И потянули к Иисусу, -

четверостишие, якобы написанное Грибоедовым вскоре после ареста и заключения в Главном штабе, в Петербурге... (с. 344, 690).

“Горе от ума” чуть не до самой революции 1917-го считалось одним из главных антикрепостнических произведений русской литературы... Однако... мать Грибоедова при этом многие годы преспокойно судилась с крестьянами одного из своих имений - за право взыскивать с них больший оброк. Как относился к этому ее сын? Не знаем. А никак! Он нигде не высказался по этому поводу... И непохоже, чтоб его отношения с матерью оттого как-то изменились или менялись в худшую сторону. (Правда, когда ее сын попал под арест по декабристскому делу, мать возмущалась - но не арестом сына - а тем, что он всегда был “карбонари”.)

Что делать! Крепостное право составляло в России куда более стойкий историко-психологический контекст - нежели все пьесы на свете! - И вся история литературы в целом.

И все-таки... Из первого путешествия по шахскому Ирану - январь-февраль 1819-го - Грибоедов вынес нечто вполне определенное:

“Рабы, мой любезный!

И поделом им! Смеют ли они осуждать верховного их обладателя? Кто их боится?

И эта

восходит до бека, хана, беглер-бека и каймакама и таким образом выше и выше. Недавно одного областного начальника, невзирая на его тридцатилетнюю службу, седую голову и алкоран в руках, били по пятам, - разумеется, без суда...” (с. 405).

“...широко известные, обошедшие всю литературу о Грибоедове слова, сказанные им в пылу горячего спора с декабристами: “Сто прапорщиков хотят переменить весь государственный быт России...[52] Правда... никак нельзя найти концов - где и когда это произнесено! И сказано ли “в пылу спора” или в какой-то другой ситуации - можно только гадать. Или изобретать. Как это часто делается.

Всем, кто пытался доказать ту или иную степень причастности Грибоедова к событиям декабря 1825-го - и даже “самое прямое отношение” его к заговору (вспомним опять слова Андрея Жандра!), - откровенно мешало, помимо сцены с Репетиловым, письмо Грибоедова к Александру Одоевскому, одному из самых близких ему людей, который был непосредственно на площади и был осужден в каторгу (черновой вариант письма. Дата - примерная - начало июня 1828-го - это перед самым отъездом Грибоедова из Петербурга): “Кто завлек тебя в эту гибель!! Ты был хотя моложе, но основательней прочих. Не тебе бы к ним примешаться, а им у тебя ума и доброты сердца позаимствовать! Судьба иначе определила, довольно об этом” (с. 571). Письмо начинается с обращения: “Брат Александр!” Комментарий убеждает нас, что “письмо подлежало отправке только через III Отделение, чем объясняется его верноподданический тон...” (с. 719).

Грибоедов пишет далее: “Бедный друг и брат! Зачем ты так несчастлив! Теперь бы ты порадовался, если бы видел меня в гораздо лучшем положении, чем прежде”. (Его самого как раз назначили перед тем “посланником и Полномочным министром в Персии!”)

“Осмелюсь ли предложить утешение в нынешней судьбе твоей! Но есть оно для людей с умом и чувством. И в страдании заслуженном можно сделаться страдальцем почтенным. Есть внутренняя жизнь нравственная и высокая, независимая от внешней. Утвердиться размышлением в правилах неизменных и сделаться в узах и в заточении лучшим, нежели на самой свободе. Вот подвиг, который тебе предстоит...”

Так вот... “осмелюсь ли предложить” я сам - следующее толкование? Притом со всей уверенностью? Ни один элементарно воспитанный дворянин той поры, ни один просто человек чести - не мог позволить себе такой тон по отношению к любому осужденному - а не только к близкому, самому близкому человеку, если... Если б сам лишь по случаю избежал наказания... Если б сам был замешан в этом деле или, хоть в какой-то мере, разделял убеждения, за которые пострадал его ближний! Вне зависимости от того, по каким каналам доставлялось письмо и через какое ведомство!.. Мы по-прежнему судим прошедшее на основе моральных норм нашего собственного исторического времени!

Интересны обстоятельства освобождения самого Грибоедова из-под стражи. Они бросают свет на многое... Боюсь, и здесь мы частенько находимся под обаянием фантомов разного рода...

Первое решение об освобождении его “с аттестатом” принято на заседании Следственной комиссии очень рано - 25 февраля. Но царь его не утвердил: “Коллежского асессора Грибоедова оставить пока у дежурного генерала”... Второе постановление воспоследовало аж через три месяца - в конце мая...

Нечкина очень точно отмечает “какое-то особое неясное движение около дела Грибоедова. В трудную минуту из тьмы вдруг показывается доброжелательная рука, помогающая ему перейти опасное препятствие. Движение это прекрасно замаскировано, и нам не удается проследить его до начального момента. Однако само его наличие бесспорно”[53].

Для нас, полагаю, оно тоже “бесспорно”. И правда, оно “замаскировано”. И все ж попытаемся уследить! Как правило, “движение” это связывают с заступничеством сильных мира сего. Генерала Паскевича - мужа кузины Элизы (Софьи?), весьма близкого к царю... а еще - Татищева, Ермолова - и вплоть до чиновника Следственной комиссии А. Ивановского, который, будучи сам литератором и членом Вольного общества любителей русской словесности, - не мог не быть поклонником Грибоедова. (Маленький чин, в сущности “бедный Авросимов” из повести Окуджавы, но тоже - все-таки, сотрудник Следственной комиссии.) Меж тем... “мы все время улавливаем какие-то смутные шорохи в неосвещенном пространстве, где протекает следствие”, - указывает исследователь, и это тоже справедливо. Неясен только характер “шорохов”. И таинственен сам момент, когда указанное движение начинает ощущаться явственней. Касается ли это лишь одного Грибоедова? Или не только его? Было уже ясно, что к тайным обществам он не принадлежал. Почему все высокие заступничества не помогли ему освободиться ранее? Допустим, в феврале? Но решение замедлилось. И возникло снова лишь в самом конце мая. Кажется, тут проблемы куда более общие!

“Май 29. Петербург. Заседание следственной комиссии выслушивает и приводит в исполнение повеление Николая I: “Из дел вынуть и сжечь все возмутительные стихи””[54].

Дело в том, что ближе к концу следствия меняется в корне сама главная концепция его. Становится ясна мысль - какую сформулировал в те дни герцог Евгений Вюртембергский - двоюродный брат царя (даже если кому-то, хоть самому царю, она и не нравилась): “Ни одного невиноватого русского нет...”

(Насмешливо.)

Слова Александра Садовского о спаме как социальном (т.е. массовом) явлении и Сергея Певцова об экономике спама хорошо доказывают, что разобранный пример с магазином далеко не единичный. Сотни тысяч веб-мастеров вынуждены как-то решать обозначенный парадокс: как можно одновременно и не думать о поисковых системах, и профессионально разбира?

(голосов:0)
Похожие статьи:
грибоедов горе от ума содержание


Александру Сергеевичу Грибоедову.

Явление 1

Гостиная, в ней большие часы, справа дверь в спальню Софии, откудова слышно фортопияно с флейтою, которые потом умолкают. Лизанька среди комнаты спит, свесившись с кресел. Утро, чуть день брезжится.

Не странно ли, что любовники до утра музицируют? – Пушкин, не поняв Грибоедова, писал о Софье: “не то блядь, не то московская кузина”. Многие не могли Грибоедову простить такой двусмысленности. Лишь спустя полвека Софью реабилитировал Гончаров. Она, мол, являет “общие черты ее круга”. Как вариант – “сентиментальность, искание идеала в любви”. “Женщины учились только воображать и чувствовать… Житейскую мудрость почерпали они из романов, повестей…”. И если гувернантка “редких правил”, то могла и ограничить круг чтения. Тогда не странна соблазнённость возвышенной мечтательницы Софьи качествами Молчалина как одухотворенного рыцаря. Вон – и играть на флейте умеет. Как в рыцарской легенде о Тристане и Изольде. Тристан давал же уроки музыки принцессе Изольде. И есть же такая редакция легенды, где верный слову, данному своему сюзерену, королю Марку, для которого предназначена Изольда, Тристан спит в лесу рядом с нею, а между ними – меч.


bw

Часть 1.

Хочу начать с философского вопроса. Когда мы ждем второго ребенка, мы считаем, что мы уже все знаем, знаем, как купать, как кормить и т.д. И где-то внутри есть такая уверенность, что у нас уже есть опыт и мы знаем, как оно будет. И вдруг неожиданно оказывается, что ребенок, который родился, он очень сильно отличается от первого ребенка. И вдруг мы сталкиваемся с той же самой проблемой, что нам надо заново узнать, как этого конкретного ребенка купать, как его успокоить, если он плачет, как его укладывать спать. Об этом говорят многие родители, которые через это прошли. Они говорят, что этот нюанс был для них большой неожиданностью, просто хочу Вас предупредить об этом. Не ждите, что Вы все знаете, и не ждите, что будет все так же. Будет все абсолютно точно по-другому. Ну, какие-то вещи, конечно, навыки физические никуда не денутся, но ребенок будет, скорее всего, очень сильно отличаться. И вот это ожидание, что все будет также, когда оно не оправдывается, — очень стопорит. И человек, который не знает, как оно будет, гораздо более находчив и мобилен, чем человек, который готовил себя к какой-то конкретной ситуации. И потом он в полном тупике, ну как это так, ведь я точно был уверен, я точно знаю, что должно быть вот так вот… Из-за этих ожиданий мы мобильность свою теряем, поэтому я Вас просто предупреждаю, пусть у вас это немножечко уложится в голове, как вопрос, о котором нужно подумать на досуге, и не ждать, что все будет точно так же.


Мы привыкли к тому, что все в нашей жизни закономерно движется вперед: окончив школу, мы поступаем в университет, затем находим постоянную работу, продолжаем самосовершенствоваться, изучая иностранные языки или посещая курсы по декупажу. Мы совсем не хотим стоять на месте и того же ждем от отношений с любимым мужчиной — развития. Сколь велико наше разочарование, когда связь, которой впору становиться только крепче и ярче, вдруг замирает: ни туда и ни сюда.


Комментарии к статье А Вам может грозить горе от ума:
Загрузка...
loading...


2015